Открытие выставки «Париж - Санкт-Петербург. 1800-1830» прошло на самом высоком уровне — под патронатом Владимира Путина и Жака Ширака. На вернисаже присутствовали деловая и политическая элита двух стран, множество журналистов
и русских аристократов. Самое интересное, что очень важные персоны и с русской, и с французской
стороны сошлись по поводу открытия выставки, на которой речь шла о великой войне между Россией и Францией. Но напоминание с русской стороны о жестоком разгроме противника, даже сделанное в столь мягкой форме, вовсе не сможет охладить наши межгосударственные отношения. Потому что война кончилась удивительно — обе стороны расстались в полном восторге друг от друга.
Франция избавилась от корсиканского авантюриста, который вел всю Европу на завоевание Индии. С другой стороны, Россия сделала первый шаг на пути избавления от деспотической империи к европейскому государственному укладу.
Кроме того, напомним, что Европа стала Европой только после того, как повсеместно был принят тот тип отношений человека и власти, который был изложен в Кодексе Наполеона.
Но главный адресат акции в Соборе инвалидов — акции, на которую было потрачено так много усилий и средств, — это маркиз де Кюстин, аристократ и монархист. Именно благодаря его жесткому памфлету «Россия в 1839 году» нашей стране приходится прилагать неимоверные усилия для того, чтобы «улучшить свой имидж на мировой арене». Интересно, что сообщения о ходе подготовки к празднествам по поводу 300-летия Санкт-Петербурга, частью которых и стала выставка, вызывают у французов осторожные, но зло-ироничные ремарки в духе Кюстина. Один из моих собеседников даже напомнил об «империи фасадов» — определении, которое желчный маркиз на века прилепил северной столице в частности и России в целом.
Но все эти сложные и застарелые геополитические расклады, конечно, практически невозможно исследовать и отобразить в рамках музейной выставки. Ученый народ из Эрмитажа, Исторического музея и музеев Кремля, вовсе не склонный к абстракциям, предпочел подход, который мог бы стать и темой для дипломной работы, и содержанием серьезной искусствоведческой диссертации. Ее можно было бы назвать так: «Взаимосвязи русского и французского декоративно-прикладного искусства в первые десятилетия XIX века». И работа в этом смысле сделана весьма тонкая и в своем роде академически изящная. Миниатюры, гобелены, фарфор русских и французских мастеров очень удачно и тонко сравниваются в выставочных витринах. И даже изысканно оформленные орудия убийства — сабли и пистолеты, даже парадные мундиры бесстрашных офицеров и мудрых полководцев — все они оказываются просто единицами хранения, расположенными в единственно правильном сочетании. И никакой, совершенно никакой подозрительной историософии — только научно выверенная историография. Это результат работы, которой многие десятилетия подвижнически занимались десятки исследователей.
И этот скрытый от глаз посторонних пафос научной строгости вовсе не мешает восприятию — уж больно хороши все эти предметы. В какой-то степени .парижская выставка — это продолжение выставки «Александр 1 и Наполеон», которая состоялась зимой прошлого года в ГИМе. Но следовало все же отправиться в Париж, чтобы убедиться в парадоксальном факте — русский ампир выглядит гораздо более убедительно, чем ампир французский. Объяснение простое — империя, основанная корсиканским выскочкой, была своего рода театром, в то время как стиль ампир пришелся очень даже к месту в империи, основанной князем Рюриком. В этом смысле очень символически звучит подзаголовок выставки: «Когда Россия говорила по-французски … ». На языке ампира русские говорили гораздо более ясно и отчетливо, чем иные французы. Точно так же, как Александр 1 говорил на кристально чистом французском в отличие от своего любимого противника и ненавистного друга Наполеона, который так и не смог избавиться от сильного южного акцента.
Но столь тщательно подготовленная выставка попала в очень сложное пространство — в огромный Собор инвалидов, в центре которого — огромный проем в полу, предназначенный для обзора крипты, где захоронено сердце императора Наполеона. Само тяжелое и монументальное пространство ни для каких выставок не предназначено, поскольку является своего рода залом боевой славы французского оружия.
В абсидах собора, в которых и расположена выставка, — могилы славных наполеоновских маршалов. Дизайнеру выставки, известному московскому художнику Сергею Мироненко пришлось пойти на весьма решительный и даже агрессивный ход для того, чтобы привезенную из России экспозицию можно было рассмотреть.
По его эскизам построили матовые, светящиеся в затененном пространстве витрины, которые зрительно выделяют экспонаты. Журналистов допустили на выставку в тот момент, когда там производился монтаж. Тогда мне, честно говоря, показалось, что Мироненко, известный и как художник-концептуалист, в прошлом участник знаменитой веселой и буйной группы «Мухомор», несколько превысил полномочия художника-экспозиционера.
Но потом я согласился с тем, что нужен был именно такой дизайн, для того чтобы как-то выделить экспозицию в пространстве собора. Чтобы представить себе сложность работы, достаточно вообразить, как в питерском Исаакиевском соборе выглядели бы все эти изысканные, но очень маленькие вещицы. Впрочем, я уверен, что можно было бы найти и менее агрессивные ходы. Но возможно, что дело не только в выставочном дизайне. Все сложнее, и придется опять перейти на язык популярной историософии и домашней геополитики.
Манифестации России на мировом культурно-политическом рынке вечно осложняются невозможностью диалектически разрешить древнее противоречие между желанием «говорить по-французски», то есть быть как все, и твердым намерением «показать всем». Очевидно, что и мои претензии к дизайну вызваны этой диалектикой.
Ничего не поделаешь.